<< В ВЕРСИЮ ДЛЯ
  СЛАБОВИДЯЩИХ

Август. Графство Осэйдж (2010 - 2017)

Основная сцена

Трейси Леттс
Август. Графство Осэйдж


Перевод Романа Мархолиа
Драма в трех действиях
Пулитцеровская премия 2008 г.


Режиссер-постановщик – Анджей Бубень
Художник-постановщик – Павел Добжицкий
Музыкальное оформление – Ольга Тихомирова
Художник по свету – Евгений Ганзбург
Балетмейстер – Юрий Васильков

Когда в одну из жарких летних ночей старейшина рода Вестон исчезает, большая семья собирается в своем родовом гнезде в Оклахоме. Долго хранимые секреты решительно и шумно всплывают наружу. Три акта эпической драмы в соединении с черной комедией проливают свет на частную жизнь трех поколений и не оставляют шанса ни одному из тринадцати персонажей пьесы выйти сухим из воды.

Действующие лица и исполнители:

Семья Вестон:
Беверли Вестон – заслуженный артист России Сергей Оленберг
Виолетта Вестон, жена Беверли – народная артистка России Валерия Прокоп
Барбара Фордхам, дочь Беверли и Виолетты – Марина Кройтор, Анна Ходюн
Билл Фордхам, ее муж – заслуженный артист России Михаил Окунев
Джин, дочь Барбары и Билла – Алина Егошина, Кристина Лапшина
Иви Вестон, дочь Беверли и Виолетты – Ирина Герасимова
Карен Вестон, дочь Беверли и Виолетты – Марина Бабошина
Мети Фей Айкин, сестра Виолетты – народная артистка России Наталья Василиади
Чарли Айкин, муж Мети Фей – народный артист России Валерий Алексеев
Малыш Чарли, их сын – Владислав Пузырников
Другие:
Джоанна Моневата, служанка – Екатерина Потапова
Стив Хейдебрехт, жених Карен – заслуженный артист России Александр Гончарук
Шериф Деон Гилбью - Виталий Семенов

Премьера спектакля – 4 ноября 2010 г.

Сцены из спектакля




Анджей Бубень, интервью журналу «Письма из театра»

Спектакль сделан, как сложная музыкальная партитура, которая имеет свое развитие, историю, свои темы. И естественно – основную тему. В этой пьесе затрагивается очень много проблем, но все они сводятся к одной, самой важной: люди не любят друг друга. Или им кажется, что они любят. А когда нет любви, то возникает корысть, зависть, ревность, непонимание. И мир начинает распадаться. Разваливается этот маленький мир под названием «семья».

Современная европейская и американская драматургия сейчас занимается очень важным вопросом – как распадаются семейные узы. Поскольку распад организма под названием «государство» начинается с момента распада семьи. И мы попытались исследовать эту тему.

В этой пьесе люди в принципе не говорят, что любят друг друга. А если говорят, то это даже не слишком поздно, а вообще уже нельзя этого говорить, потому что слова уже не имеют значения. А что было бы, если бы мы чаще говорили, что любим, уважаем, почитаем, хорошо относимся? Жить нам было бы немножко проще. Легче, умнее, нежнее.

Пьеса «Август. Графство Осэйдж», конечно, не самая радостная, но она имеет одно очень важное для театра качество – она не убивает надежды. Она показывает, что может быть очень тяжело и печально, но надежда все равно еще есть. Мы находимся на таком краю нашего существования, где либо все, что нас окружает, развалится окончательно, либо мы оглянемся и повернем нашу судьбу в другую сторону.

Газета «КУЛЬТУРА», февраль 2011 года

Александра ЛАВРОВА
ОМСК. Не взрыв, но всхлип

Афиша Омского академического театра драмы разнообразна и качественна. Интересны первые постановки нынешнего главного режиссера Георгия Цхвиравы, интеллигентные, деликатные, внимательные к авторам пьес и актерам, – «Три девушки в голубом» Л.Петрушевской, «Поздняя любовь» А.Н.Островского. Огромный зрительский успех имеет «Леди Макбет Мценского уезда» второго режиссера театра Анны Бабановой. «Экспонаты» М.Дурненкова в режиссуре молодого питерца Дмитрия Егорова – убедительный поиск театрального языка для постановки новой драмы. И все-таки такой полноценной удачи здесь давно не было: «Август. Графство Осэйдж» Трейси Леттса (перевод Романа Мархолиа) – спектакль о конце света в отдельно взятой американской семье – удовлетворяет интересам как широкой, так и взыскательной публики. Этот спектакль захватывает и сюжетом, и интертекстуальной игрой драматурга, и современной западной режиссурой Анджея Бубеня, в последние годы возглавляющего питерский Театр на Васильевском, а в Омск приглашенного на постановку.

Появившийся на омской сцене впервые в России, Трейси Леттс, драматург поколения сорокалетних, обещает по популярности составить у нас конкуренцию Макдонаху, с которым имеет много общего. Театр Наций, в котором чуть позже, чем в Омске, вышла более ранняя пьеса Леттса «Убийца Джо», проводит параллель его эстетики с Тарантино и братьями Коэнами. Конечно, это так. Но автор нескольких пьес, актер популярного чикагского театра «Степпенвульф», обладатель (именно за «Август») Пулитцеровской премии и бродвейской «Тони» в пяти номинациях из семи (2008), создает гиперреальный мир подобно Фолкнеру, заставляет героев заглянуть в самые глубины своей души подобно Достоевскому, отсылает читателей и зрителей к Чехову, Бернарду Шоу и даже, кажется, к Вампилову... (Читал ли он его или уловил сюжет «Старшего сына» из идеальной всемирной библиотеки, содержащей все написанное и даже еще не написанное?)

История такова: глава семейства Вестонов исчезает, а обеспокоенные родственники, приехавшие в загородный оклахомский дом, привозят с собой многочисленные скелеты в дорожных чемоданах. Найденный в воде труп хоронят, но, по правде сказать, не вполне ясно, покончил ли Беверли Вестон с собой или ушел бродяжничать, да это и не важно. Важны отношения, вновь вспыхнувшие перед лицом смерти между отдельными, потерявшими интерес друг к другу людьми, между поколениями, между культурами. Отношения эти так напряженны, что держат внимание зрителей не хуже триллера.
Омские актеры блестяще поймали предложенную режиссером стилистику – смесь черного юмора, обыденного абсурда, безнадежности как данности, мучительной рефлексии и уничтожающих взаимных обвинений. А в финале – смирения перед неизбежным.

Семейная сага с детективным оттенком оборачивается апокалипсисом «полых людей», гибелью семьи, культуры, мира. Строчка из Элиота возникает уже в прологе, когда Беверли – Моисей Василиади, прежде чем исчезнуть, приводит в дом служанку, молодую индианку Джоанну Моневата, и знакомит с больной раком женой-наркоманкой, как призрак блуждающей по лестницам и этажам. Сидящий спиной к залу Беверли бросает книги в Джоанну, которая стоит на втором этаже. «Жизнь очень длинная», – собственно, эта строка Элиота – первые слова пьесы. Именно томик Элиота Беверли подарит Джоанне как знак сопричастности, превратившись из развязного пьяницы в мудрого собеседника.

Три минуты на сцене, потом про него только говорят, но актер играет и характер, и судьбу бывшего битника, несостоявшегося поэта, играет и главенство в доме. Перед нами именно поэт, мучительно осознающий крах идей абсолютной свободы, пережитый им на практике. Именно к нему стягиваются многочисленные любови и ненависти, ему предъявляются счета, с ним спорят до хрипоты, споря друг с другом. Невозмутимая, тонкая, белая, как пламя свечи, Джоанна – Инга Матис – равнодушна, подобно природе, пустыне с кактусом, вокруг которого глупые люди ведут хороводы, и сострадательна, как высшее существо. То, что индианка не смугла, а светла, не вызывает ни малейшего вопроса. Так же как и то, что в ней актриса удивительным образом совмещает природное и божественное – состояние покоя. Моневата означает «молодая птичка». Так и проходит актриса через спектакль – молодая небесная птичка, почти ангел, отрешенно шевелящая губами, читая Элиота, расставляющая тарелки, колдующая, совершая плавные пассы руками, и нашептывающая утешения страждущим, никого не осуждая и не принимая ничьих правил игры.

Режиссер вместе с художником Павлом Добжицким придерживаются авторских ремарок, но создают на омской сцене вовсе не мрачный захламленный дом, в котором герои заключены, как в темнице (Виолетта Вестон, жена Беверли, не терпит света – и окна всегда закрыты жалюзи, не выносит кондиционеров – и все задыхаются от духоты). Двухэтажный дом Вестонов напоминает корабль, плывущий по пустыне, устремленный вперед и ввысь, корабль, в котором нет комнат и перегородок. Стенами служат стеллажи, заполненные книгами, а сквозь жалюзи, сделанные из деревянных плашек, постоянно струится то желтый, знойный жар, то загадочное лунное мерцание (свет Евгения Ганзбурга). Это дом, где разбились все сердца, а капитан, поняв, что его корабль уже потерпел крушение, первым покинул мостик. И сжег за собой мосты (в буквальном смысле сжег много ненужных уже ему и никому бумаг).

Виолетту Валерия Прокоп играет как существо, выпавшее из реальности, в котором, однако, неожиданно ощущаются самодостаточность, сила, свобода. Так и строится роль: растянутая дырявая кофта сменяется элегантным брючным костюмом, маска смерти на измученном лице – одухотворенной, уверенной в себе красотой. Она пережила ту же пьянящую радость и то же крушение иллюзий, что и Беверли, в ее душе звучат музыка и поэзия: она не будет плакать по мужу, который выбрал сам. После похорон, поминая его таблеткой, она разговаривает с ним и вспоминает Эмили Дикинсон: «Август… твой месяц. Саранча наступает». «Псалмы августа – ярость лета»… «Если это увяданье – оно действительно прекрасно, если это умиранье – похороните меня в красном». А перед финалом звучит молодой Том Вейтс, пластинку которого Виолетта хранит с незапамятных времен. Свобода сыграла злую шутку с теми, кто ее добивался. По негласному договору супруги не мешали друг другу — Виолетта подсела на таблетки, Беверли пил, а в результате оба стали одинокими. И все же отголоски подлинной любви вдруг возникают в их взглядах (в прологе), в ее злых словах на поминках, открывающих стыдную правду о муже, горе-профессоре.

И еще неожиданность: Виолетта проявляет меркантильность и жесткость, продуманно пытаясь лишить дочерей наследства. Актриса ведет героиню от старческого слабоумия до блеска изощренного иезуитства, от победительного обличения – до сострадательности и трогающей немощи. Конечно, здесь есть отсылы и к Раневской, и к Аркадиной. Так и три сестры Вестон, подобно чеховским героиням, проходят путь к гордому единению перед осознанием гибели семьи, но через разобщенность, неприятие друг друга, злобное хамство, нежелание видеть свою пустоту, предательство. Это путь трех сестер, которые расстались и прожили в разлуке тягостные годы, умножившие взаимные обиды. Старая дева Иви, оставшаяся с родителями, в исполнении Ирины Герасимовой необыкновенно женственна в своей несуразности.
Закомплексованная матерью, она напряжена и неестественна, но то и дело бунтует по мелочам, и, надо сказать, отстаивает свой стиль, который у нее, безусловно, есть. Барбара – Анна Ходюн – прагматичная, успешная, подтянутая, а на самом деле – потерпевшая женский крах, не знающая, как вернуть мужа, что делать с отбившейся от рук дочерью. Карен – Илона Бродская – безмозгло тараторит, покрывая ногти лаком, тает от счастья при появлении своего ничтожного, невежественного жениха (Александр Гончарук), готового чуть ли не у нее на глазах трахнуть обкурившуюся отвязную нимфетку, дочку Барбары (Екатерина Крыжановская). Все, что угодно, лишь бы не остаться одной.

Нелепа Мэй, сестра Виолетты (Наталья Василиади), знающая, как жить, безвкусная зануда. В момент потрясения и признания своей боли она срывает уродующий ее парик и вдруг становится похожа на свою племянницу Иви. Не такая уж она правильная! Недаром в Иви влюблен ее сын, Епиходов-Чарли (Владислав Пузырников). Родственные связи не разорвать, как бы уродливы они ни были, потому что дело не только в одной крови: дочери своих родителей – такие же неудачливые дети свободы.
Актеры мужчины не мешают солировать дамам, у которых в этом спектакле, безусловно, первые партии. Михаил Окунев – муж Барбары, готовый оказать ей поддержку и служить громоотводом в семейных склоках, но беспомощный перед старением жены, перед неуправляемостью дочери. Он уже оторвался от них и осознает, что никогда не сможет вернуться. Ему тоже нужна свобода, которая проявляется, впрочем, весьма стандартно для делового человека среднего звена: уйти к молоденькой, курнуть тайком. Валерий Алексеев – муж Мэй, привычно играющий роль подкаблучника, на самом деле догадывается, как плохо его супруге, привычно же подставляет ей плечо, но и устал от дурной бесконечности тщетных усилий, трогательно защищает сына-неудачника. Уже упомянутые Владислав Пузырников – Чарли, добрый клоун с отцом и Иви, напряженный, отчаявшийся оправдать надежды неудавшийся сын – с матерью, и Александр Гончарук – жених Карен, единственный абсолютно несимпатичный персонаж спектакля (который, впрочем, не так уж прост – и в деловых переговорах по мобиле в самый неподходящий момент, и в пьяном скотстве он сохраняет противненькое, но подлинное веселье). Даже Давид Бродский – эпизодически появляющийся шериф, некогда влюбленный в Барбару, которому в пьесе отведена функциональная роль – напомнить о счастливом прошлом, поманить невозможным счастливым будущим, – живой простой парень.

Апофеозом кошмара – победы общества «как надо» над живым мыслящим человеком, над теми, кто искал свободы – становится сцена поминок, когда герои, испытавшие облегчение (все кончено, человек, толкавший их к свободе, бунту самим фактом своего существования, похоронен), усаживаются фронтально за стол, лицом к залу (мизансцена, обратная прологу). Деловито стучат вилки по пустым тарелкам, бездумные лица склонились к еде, ноги сидящих некрасиво скрестились под столом (не видно же), интонации монотонны – люди превращены в манекены. Злые разоблачения Виолетты, обращенные к этим куклам, вовсе не вызывают у зрителей возмущения. Она – больная, несчастная, несправедливая, но настоящая. И чудовищная реакция на ее провокации, объединившая всех родственников (уничтожить, устранить, сдать в психушку), – закономерна. А вот недолгое единение матери и дочерей после расправы и перед расставанием – парадоксально и трагично.
В финале, когда все, кроме Джоанны, оставляют беспомощную Виолетту, действительно наступает ощущение полной всеобщей гибели, равнозначной гибели мира. Простые люди не могут помочь тем, кто испытал порчу и счастье свободы. Свободы от. Остается просто свобода. Прекрасная пустыня, залитая солнцем, по которой продолжает плыть корабль-дом, лишенный книг, его поддерживавших. Но наверху по-прежнему – тоненькая белоснежная Джоанна, выговаривающая, выпевающая: Так кончается мир… Так кончается мир… Она не заканчивает, предоставляя это сделать нам.

«Письма из театра», N 36 (декабрь 2010 года)

Светлана Нагнибеда, театральный критик
Обратная сторона луны

«Август. Графство Осейдж» Трейси Леттса в Омском академическом театре драмы. Перевод Романа Мархолиа. Режиссёр-постановщик Анджей Бубень. Художник-постановщик Павел Добжицкий. Музыкальное оформление Ольга Тихомирова. Художник по свету Евгений Гинзбург. Пластическая партитура Юрий Васильков.
Премьера состоялась 4 ноября 2010.


Спектакль ещё не начался, и на пустой авансцене лишь два венских стула да стопка книг на полу. Режиссёр Анджей Бубень не теряет времени попусту и о своих намерениях сообщает сразу. После минутного затемнения откроется занавес, на распахнутой сцене предстанут два этажа родового поместья Венстонов, и на верхнем ярусе настежь открытого дома мы увидим хрупкую женскую фигуру в белом, освещённую лунным светом. (Женщина будет смотреть даже не в зал, а поверх зала.) Это служанка Венстонов, загадочная индианка Джоанна Моневата (Инга Матис), отнюдь не главная героиня пьесы, но очень важный персонаж премьерной постановки. Как и стихи Томаса Элиота из книжной стопки в прологе, эта женская фигура крайне необходима режиссёру, на ней он делает акцент, с её помощью формулирует своё метафизическое послание зрителю. Сохранившая природную чистоту и верная своим корням Джоанна станет своего рода контрапунктом миру грешников, в который погружает нас пьеса Трейси Леттса.
Кого тут только нет: алкоголики, наркоманы, самоубийцы, педофилы, неверные мужья и неверные жёны, неадекватные дети, несущие грехи родителей… Ужасов и мерзостей жизни хватит на несколько криминальных хроник. Но вряд ли одних кошмаров достаточно, чтобы пьеса стала хитом последних театральных сезонов и чтобы она обрела межконтинентальный успех. И не может быть, чтобы секрет успеха крылся лишь в «правильной раскрутке» драматурга, в изощрённых пиар-приёмах. Наверняка у критиков был повод, чтобы назвать эту пьесу « самой значительной американской пьесой, поставленной на Бродвее в последние годы». Совершенно очевидно, что на сцену вышел одарённый театральный автор, способный соединить мотивы Фолкнера, Ибсена, Чехова с секретами бродвейских технологий. Тема дома, в котором истекает (иссякает) жизнь, подана драматургом так достоверно, проникновенно и так просто, что кто-то из оппонентов автора, объясняя кассовый успех пьесы, окрестил её как «Юджин О* Нил для бедных». Пьеса на самом деле универсальна. В таком многослойном сочинении любой зритель может выйти на доступный ему уровень разговора. Трейси Леттс говорит о том, что сегодня задевает и волнует многих простых и не слишком, живущих в Америке и не только в ней, людей. Прибегая к комедийным, а то и к фарсовым ситуациям, он исподволь демонстрирует нам парадоксальную природу человеческой души, способной не только на соучастие и сострадание, но и на самоубийственную жестокость. В центре этого сюжета – потрясающая фигура матери семейства, одинокой, обречённой, больной смертельным недугом и переживающей крушение семейных устоев. Не случайно в Западной Европе пьеса идёт под лаконичным названием «Семья»: подтекст и оттенки значений могут быть разнообразными, и пьеса даёт возможности для самых различных жанровых трактовок. В Омске она прочитана постановщиком как глобальная метафора, как притча об утрате привычных человеческих связей и главных смыслов.
…Прежде чем тело немолодого писателя и университетского профессора Беверли Вестона (Моисей Василиади) найдут в ближайшем водоёме, мы успеем погрузиться в сложные переплетения конфликтов. В этой многонаселённой пьесе все страшно разобщены, у каждого – своя реальность, свой «параллельный мир». Глава семейства Беверли – хронический алкоголик, его жена Виолетта (Валерия Прокоп) не только больна раком, но и страдает наркоманией; внучка Джин (Екатерина Крыжановская, Мария Мекаева), с негласного одобрения отца и товарища по несчастью Билла Фордхама (Михаил Окунев), покуривает травку… словом, все они, говоря словами Беверли, «летят вниз со свистом». Смерть отца, тестя и деда мало что изменит в расстановке сил, где люди годами не видят друг друга, а тем, кто живёт рядом, достаточно пары ритуальных фраз. «Ты сутулишься, волосы стриженые, не красишься. Тебе уже сорок три года…», - заученно наставляет Виолетта свою дочь Иви (Ирина Герасимова).
Пьеса Трейси Леттса увлекает парадоксальной фабулой, затягивает интригующим сюжетом и даёт актёрам великолепный материал для игры. Безусловно, главной героиней семейной саги оказывается Виолетта в блестящем исполнении Валерии Прокоп. Следуя автору пьесы, именно за Виолеттой режиссёр оставляет право на открытые эмоции, на подробное проживание. Именно между Виолеттой и её старшей дочерью Барбарой (Анна Ходюн) протягивается главная струна, это они в первую очередь воплощают едва ли не самую важную мысль, которая волнует Анджея Бубеня и резонирует в стихах Томаса Элиота. (Элиот обильно цитируется в программке к спектаклю).
По сюжету пьесы дети приезжают в родовое поместье в поисках без вести пропавшего отца. И остаются на его поминки. Однако вскоре выясняется, что не только на поминки отца, но и на последнее свидание с матерью, на её «последний срок». Они застанут момент её прощания с миром, но в итоге оставят в одиночестве в минуту этого прощания. Впрочем, никакой обречённости в Виолетте, какой её играет Валерия Прокоп, - мы не почувствуем. Она вполне самодостаточна и ни в чьей заботе не нуждается, и ей просто невдомёк, для чего накануне своего побега муж нанял чернокожую служанку Джоанну, ведь не для того, чтобы возить больную жену на химиотерапию, если ему самому вздумается исчезнуть. Уже в первом гротесковом появлении героиня Валерии Прокоп уморительно смешна. Непричёсанная, в драном халате, надетом поверх пижамы, под сильным кайфом, она едва держится на ногах, но пытается держать марку и, знакомясь со служанкой, старательно изображает книксены. Не менее забавно, когда в финале первого акта, с трудом выговаривая слова и в то же время пытаясь соблюсти достоинство, она просит закурить у шерифа (Давид Бродский), а потом нелепо пританцовывает, размахивая сигаретой.
«Жизнь очень длинная», - эту фразу Томаса Элиота любил цитировать профессор Беверли Венстон. Его жене Виолетте суждено на наших глазах не только поведать об этой длинной жизни, но и сыграть свою роль без тени пафоса. В то же время опытной и тонкой актрисе Валерии Прокоп удаётся удивительным образом не превратиться в солистку, затмевающую партнёров. В этом уникальном актёрском ансамбле интересны все без исключения, хотя многие максимально ограничены в средствах. Приверженец жёстких конструкций, Анджей Бубень находит для каждого персонажа определённый набор выразительных жестов, формальных лапидарных приёмов. Ингу Матис в роли Джоанны мы чаще всего видим с раскрытой книгой стихов (уже известно, чьих). Ирина Герасимова в роли Иви тщательно и смиренно стирает не существующую пыль; Илона Бродская в роли Карен, не в силах справиться с собственным словесным потоком, будет забавно дирижировать руками, будто высушивая лак на ногтях. Наталья Василиади в роли искушённой интриганки Мети Фэй не расстаётся с пудреницей, а Валерий Алексеев (её «муж-слуга» Чарли) – с пивной банкой. Владислав Пузырников, играющий роль неадекватного Малыша Чарли, навязчивыми движениями без конца причёсывает волосы. Похоже, что таким образом герои прикрывают своё внутреннее состояние, и за этими формальными действиями читается известный чеховский подтекст: «Люди пьют чай, а в это время …». Динамичный темпоритм, в котором существуют исполнители, помогает почувствовать высокий градус внутреннего состояния обитателей оклахомской глубинки. Мысль о человеческом индивидуализме, о желании людей по собственному желанию отгородиться от мира, ярко воплотилась в метафорической сцене, когда герои спектакля полностью заполняют весь объём дома, оба его яруса. У каждого – своя ячейка, своя клетка, в которую они добровольно себя заточили. И все лихорадочно бьются в этих клетках, томятся в одиночестве, как когда-то - попугаи Виоллетты, которые по непонятным причинам дохли один за другим.
Восхитительно сыграна центральная сцена второго акта, сцена безумных поминок по Беверли, на которые Виолетта является в новом облике: с прямой спиной, в строгом чёрном костюме, ну просто достойная дама, прекрасная во всех отношениях. Вот все устроились за длинным поминальным столом, лицами к залу, вдоль рампы. Чёрные костюмы, белоснежные перчатки, склонённые спины, стук- гром столовой посуды, синхронное поглощение пищи… движения персонажей доведены до автоматизма. Незаметно стираются индивидуальности, и едоки напоминают манекенов, сосредоточенно склонивших головы над тарелками. Выбежавший из-за стола новоявленный жених Стив Хейдебрехт (Александр Гончарук) в глубине сцены даёт по телефону указания деловому партнёру, слов не слышно, и текст звучит, как собачий лай. Абсурд достигает своего апогея, когда Малыш Чарли роняет поднос с едой и тут же начинает лихорадочно собирать с пола еду. Очень скоро под действием допинга Виолетта сорвётся, начнёт поливать мужа грязью, рассказывая всё самое дурное и стыдное, что можно поведать о покойном супруге в день его похорон. Коллективное безумие нарастает, все кричат о своём, никто никого не слышит, пока Виолетта не сообщает о своём намерении объявить завещание. Тут все затихнут и, как идеальные марионетки, в едином ритме нервно застучат ногами. А Виолетта расскажет о денежном уговоре, который был у неё с мужем, и мы догадаемся, что она не слишком торопилась удержать его от гибели. Наконец, она торжественно сообщит своим дочерям, чтобы о наследстве они вообще не мечтали, дескать, смерть – это то, что случится не с ней. Похоже, её уже сильно занесло. Этот уморительный фарс заканчивается трагически: родные сообща конфискуют у вдовы все её таблетки, все «колёса», и белая скатерть поминального стола превращается не то в саван, не то в смирительную рубашку. Прямо на этом столе, как в свиток, заворачивают Виолетту, и одна из дочерей звонит в клинику, чтобы твёрдым голосом сообщить: «У нас в доме больной человек». Тем временем Джоанна Моневата, пропуская всю эту стихию мимо ушей, обитает у себя наверху в иных сферах, водит, как антенной, хрупкой ладонью, будто улавливая невидимые космические волны.
Меняется облик дома. Постепенно исчезают книги, предметы быта, дом разваливается на части, и остаётся только пустой остов от семейного гнезда, бывшего когда-то домом. Всё энергичнее движение поворотного круга, всё тревожнее музыка, всё резче разговоры, всё оскорбительнее реплики, которыми обмениваются родные когда-то люди. Беспомощной, лишённой допинга, поруганной и притихшей видим мы Виолетту в финале, после возвращения из клиники. «Ешь рыбу, гадина! Ешь свою зубатку!» - кричит Барбара матери и пытается кормить её насильно. Та плюётся, сопротивляется, бунтует по обыкновению, взрывается в своём инвалидном кресле, она не хочет мириться с зависимым положением. Чуть позже, переместившись поближе к публике, Виолетта вспоминает своё детство, которое было не слишком весёлым. Это похоже на исповедь. Валерия Прокоп говорит тихо, в бесстрастной манере, без психологической окраски, почти не интонирует текст, совсем его не раскрашивает, - и от этого он звучит сильнее. Виолетта уже не в силах скрывать опустошение и растерянность перед будущим, хотя она до последнего не верит в то, что все там будем. В итоге, подобно чеховскому Фирсу, она останется одна в пустом доме. This is the way the world ends, - как сказано у Элиота. Она медленно поднимется вверх по лестнице, и, свернувшись калачиком, пригреется на коленях у Джоанны. Затихнет, успокоится под колыбельную песню в луче холодного лунного света. А потом лунный свет медленно преобразится в тёплый, земной.
Омскую драму можно поздравить с замечательным репертуарным выбором. Наверняка Трейси Леттс в самом ближайшем времени будет востребован отечественным театром. Сегодня его пьесу «Киллер Джо» репетируют в Москве, в театре Наций, премьера назначена на середину января. Конечно, радует уже то, что первая постановка Леттса в России состоялась именно в омской драме, но важнее другое: спектакль не обманул ожиданий. Предложив этого автора и это название, режиссёр Анджей Бубень преподнёс театру невероятно щедрый подарок, но, сказать по правде, и сам в ответ получил не меньше. Ведь труппу, богатую такими яркими талантами и способную на такую степень самоотдачи, - поди сегодня сыщи.

644043, Омск, Ленина, 8а   Все права защищены (с) 2011 г. БУК "Омский государственный академический театр драмы"
Решение: ДокСофт, Графика: АКСИОН