Камерная сцена имени Татьяны Ожиговой

Елена Чижова
Время женщин


Сценическая версия и постановка – Алексей Крикливый
Сценография и костюмы – Евгений Лемешонок
Художник по свету – Елена Алексеева
Музыкальное оформление - Алексей Крикливый

Действующие лица и исполнители:

Гликерия – народная артистка России Валерия Прокоп
Евдокия – народная артистка России Наталья Василиади
Ариадна – Элеонора Кремель
Антонина – Ольга Солдатова
Софья – Марина Бабошина
Николай – Олег Теплоухов
Соломон Захарович – народный артист России Валерий Алексеев
Григорий – Игорь Костин, Николай Сурков
Зоя Ивановна – Марина Кройтор
Женщина – заслуженная артистка России Татьяна Филоненко

Премьера 24 декабря 2013 года

Сцены из спектакля

Режиссер Алексей Крикливый







Воронка памяти, или Семейный портрет в интерьере эпохи

В рамках XI Международного театрального
фестиваля «Пять вечеров» имени Александра
Володина 8 февраля 2015 года в Санкт-Петербурге на Новой сцене Александринского театра наш театр показал спектакль «Время женщин» Елены Чижовой
в постановке Алексея Крикливого.

Яна Постовалова,
редактор «Петербургского театрального журнала»
Санкт-Петербург



Елена Чижова. «Время женщин». Омский театр драмы.
Режиссер Алексей Крикливый, художник Евгений Лемешонок


Тихо падает снег. Кружит и падает. Снег не настоящий: он не мокрый, не липкий – бумажный, салфеточный, вырезанный специально к Новому году. Он не тает – осыпается белой стружкой, образуя целые груды прямо здесь, в комнате.
В комнате – старые, подкопченные от вечной перетопки и недобелки стены (художник Евгений Лемешонок). Высокие потолки. Слишком высокие: рукой не дотянешься, не коснешься верха – чистое небо. Такое же серое, как эти стены, как вообще петербургское небо в зимнюю пору. На стенах – там и сям – детские рисунки: птицы. Не волшебные синие птицы Метерлинка – обыкновенные вороны.
Тихо кружит юла. Жужжит. Завораживает. Гипнотизирует. Возвращает к истокам. Ее образ, напоминая о детстве, манит в то время, когда деревья были большими, оглобли казались неподъемными, лошади громадными, страшно фыркающими, почти инфернальными существами; когда мир существовал на стыке сказки и были, сна и реальности; когда не нужны были слова — хватало фантазии и воображения.
И весь этот мир детской жизни – с ее радостями и печалями, восторгами и страхами – остался здесь, в скромной, но уютной комнате, где на одного старину Хэма, чей портрет «в бороде и свитере» чинно висит на стене вместо иконы, приходятся три поколения женщин. Им посвящен роман Елены Чижовой «Время женщин»;
о них же – одноименный спектакль Алексея Крикливого.
А. Крикливый, делая инсценировку, бережно отнесся к литературному первоисточнику. Текст объемом почти в двести страниц он равномерно поделил между пятью героинями: младшей Сюзанной-Софьей (Марина Бабошина), от лица которой ведется повествование, ее матерью Антониной (Ольга Солдатова) и тремя бабушками: Ариадной (Элеонора Кремель), Евдокией (Наталья
Василиади) и Гликерией (Валерия Прокоп). У каждой – свой голос, характер, привычки и повадки; свое пространство и время; своя функция; свой неповторимый ритм.
Сюзанна – так нарекает девочку Антонина, дабы уже с детства возвысить дочь над серостью и обыденностью советской жизни, привнести элемент чуда самим именем, – начинает действие. Медленно, печальным голосом покинутого ребенка Сюзанна рассказывает о холодной питерской зиме, о единственном детском воспоминании, как лошадь везет на оглоблях гроб, а в гробу – мама. Снег хрустит, вокруг все гудит, кружится юлой голова. Странное, полупьяное ощущение. Тоскливо. Делясь этим впечатлением, актриса ежится, кутается в вязаный кардиган, поправляет пояс.
Но не замыкается в себе, не уходит в пассивность воспоминания и сожаления. Погружая зрителя в условное присвоенное прошлое Сюзанны, она параллельно выстраивает его: убирает все ненужное, второстепенное, вносит портрет Хемингуэя, включает телевизор, выдвигает на середину комнаты стол — средоточие коммунальной жизни. Хаос преображает в космос. Вот оно — пространство ее детства, где из крана капает холодная вода, а на кухне пахнет настоящим луком, который режет мама. Еще немного отмотаем время назад, и появится сама мама.
Антонина в исполнении Ольги Солдатовой не входит и не вбегает – впархивает на сцену. На ней потертое от времени пальтишко; черные валеночки – серых и мягких уже не делали; на голове –
платок. Сбросив все, она остается в клетчатом платье, единственном прижизненном наряде. Другое ей суждено надеть только
в день свадьбы, почти перед самой кончиной.
Едва появившись, она тут же начинает резать лук, обжаривать его на маргарине, не найдя постного масла; мыть посуду; замачивать и стирать белье. Мимоходом, как бы невзначай, она рассказывает о первой любви к Григорию, о появлении Сюзанны, о том, как осталась одна с дитем на руках. Быстро, вскользь, по касательной
о мужчине, потому что основное здесь: в этих четырех стенах.
Антонина в романе Елены Чижовой ответственна за обеспечение причудливо-странной, собравшейся вдруг, слишком женской
семьи. Эту же функцию она сохраняет и в спектакле. Денег добыть на лечение дочери (Сюзанна не говорила до семи лет); молока принести; картошки закупить на всю коммуналку; пирожков
к празднику настряпать или блинков испечь – все по части Антонины. Она и бегает от одной точки к другой, прыгает, не щадя себя, –
вот и не выдерживает, надрывается, заболевает. Почти весь второй акт Антонина лежит за шторкой. И время замедляется. Полнота
и стремительность жизни уступают место вялотекучести болезни. Не хватает хозяйки, ее легкого дыхания, прозрачного голоса, скорой руки, готовой в любое время выдать, что попросят Сюзанночка и бабушки.
Антонина Ольги Солдатовой выписана не маслом – акварельными красками. Даже имя кажется в сочетании с получившимся образом непомерно тяжеловесным: она больше Тоня. «Тоня» – два легких воздушных слога. Скажешь, точно выдохнешь. Настолько все в ней эфемерно и органично. Вроде надо показать тяжелую жизнь матери-одиночки, работающей на заводе, да еще и часто берущей сверхурочные, – какая тут легкость? Откуда? Но единственное, что выдает чрезмерную усталость, накапливавшуюся годами непрерывного труда, – глаза. Да и то – без тоски. Нет в них неизбывности печали. Грусть – да, хотя и она готова смениться неподдельной радостью от успехов дочери, от рассказов бабушек, от полученных на день раньше восьмидесяти рублей.
Старшее поколение женщин представлено тремя женщинами
в черном: Гликерией, Евдокией и Ариадной. Эти хранительницы мира вяжут, шьют, вышивают; плетут нить судьбы, занимаясь воспитанием ребенка, формируя девочку как личность. Каждая – на свой лад.
Ариадна, бывшая учительница, осваивает с Сюзанночкой французский. Развивает способность мыслить абстрактно, видеть мир не обыденно – преображенно, оценивать предметы как художник. Элеонора Кремель создает образ строгой, но справедливой женщины, всегда собранной, подтянутой, невероятно благородной.
И это благородство читается во всем: в аккуратно собранных
в пучок волосах; в строгом взгляде и чуть приподнятом вверх подбородке; в скупых, но отточенных жестах. Ее манера одеваться –
на героине шуршащая с шелковым отливом черная юбка в пол
и накинутая на плечи шаль – выдает особу дворянского происхождения.
Гликерия и Евдокия не в пример проще: типичные бабушки –близкие, родные, теплые. Одна чуть ворчливее, другая подобрее и душевнее. Но обе одинаково уютные: так и хочется к ним прижаться, обогреться душевным теплом, набраться ласки и неги.
И это при том, что у каждой за плечами – непростая судьба, сломанная жизнь, исковерканное прошлое: ни родственников, ни мужа, ни детей. В целом свете – никого. Только эта вот соседская немая девочка, ставшая такой родной.
Создавая инсценировку романа Елены Чижовой, Алексей Крикливый сохраняет мотив двоемирия. В спектакле, как и в книге, сложная пространственно-временная структура: время делится на «сейчас» и «тогда», на настоящее и прошлое, и ушедшая жизнь предстает в форме полуправды-полумифа. Однако и внутри самого прошлого есть свое деление на реальное и вымышленное. Молчаливая Сюзанна-Софьюшка сочиняет сказки: так ребенку проще отгородиться от странностей и особенностей советской жизни, расцветить серые однообразные будни. Девочка живет параллельно
в двух пространствах, на каждое из которых – по имени: она Сюзанна для реальной коммунальной квартиры и Софья – для бесконечных историй про птиц, золушек, ад и рай. Постепенно границы, разделяющие миры, становятся тоньше, дистанция нивелируется: мама уходит в мир иной. Смерть Антонины режиссер обставляет не как трагедию – как путешествие, возвращение в молодость,
к первому свиданию с Григорием. И там, за прозрачной дверью, где господствует уже не серо-земляной – небесно-голубой и падает не снег – лепестки цветов, царит вечное лето, единение, счастье и покой. В потустороннем мире влюбленные наконец обретают друг друга, и в этот раз – навсегда. Вполне сказочный финал.
Алексей Крикливый максимально сглаживает, нивелирует черты советской, общественной жизни, которых много в романе Чижовой; выносит «коллективный разум» за скобки. Его история – история частностей, индивидуальностей, личностей. Каждая из представленных женщин – единица, важная, цельная и ценная сама по себе. Даже те мужчины, что появляются: Григорий (Игорь Костин); наивный идеалист и романтик доктор Соломон Захарович (Валерий Алексеев); расчетливый и одновременно нелепо-недотепистый ухажер, будущий муж Антонины Николай (Олег Теплоухов), –
существуют где-то на периферии. Подлинное время женщин: не бабье царство – матриархат. Даже музыка, звучащая в спектакле, принадлежит роду femininum: три песни, и все – Алины Орловой.
Кружит юла. Вращается вокруг своей оси, тихонько поскрипывая. Тихим потухшим голосом Сюзанна, в крещении Софья, ставшая художником, рассказывает уже не о похоронах матери – об уходе любимых бабушек. Под этот ее убаюкивающий голос, под хрустальное пронзительное «Летели облака…» Орловой появляются все участники действия, молча усаживаются за стол, накрытый белой камчатной скатертью, являя портрет не семьи – целой эпохи.
А снег продолжает кружить. Уже не бумажный, но еще не настоящий – нарисованный, скользящий по экрану-окну, что отделяет этот придуманный Еленой Чижовой и Алексеем Крикливым мир от подлинного, того, что за сценическими окном, за стенами Александринского театра. Однако стоит покинуть стены, выйти на улицу, и на ней – тоже снег, но уже липкий, холодный, обжигающий руки. И такое же липкое, холодное, обжигающее одиночество.
Бремя не советской – современной женщины…

Февраль 2015 г.,
«Петербургский театральный журнал»


Атлант и иды

Марина Дмитревская,
главный редактор
«Петербургского театрального
журнала», театральный критик


Омское «Время женщин» – сильнейшее театральное впечатление последнего времени.
Чем прекрасен этот спектакль? Тем, что не прикидывается бытом, «ретро» и «про жизнь». Он не реконструирует давний быт советской коммуналки. Алексей Крикливый и Евгений Лемешонок создают то, чего в реальности не было, они материализуют художественное
сознание девочки Сюзанны-Софьи, странной зоркой птицы, рождающей живописный экзистенциальный мир, которого она не помнит. Ведь показанное в спектакле – период ее детской немоты (память родилась в Сюзанне после смерти матери, а все, что составляют сюжет спектакля, – время «до»), художественное беспамятство, сюрреалистическое пространство с ногой атланта посреди убогой кухни… И нога эта такой величины, какой она является очень маленькому человеку в раннем детстве, и нога эта, принадлежащая «мужскому миру», страшна и может затоптать… Атлант – и иды, тягучее неоформленное «срединное» время детства, текущее из месяца в месяц… Это Атлантида затонувшей жизни, в которой жили и спасали жизнь как таковую великие атланты (или кариатиды) – три бабушки – и вырезанные из бумаги волшебные снежинки… Спасали живые руки и рукотворные кружевные бумажки…
Так нынче не живут.
И так, как омичи, нынче не играют. «Время женщин» — это замечательно виртуозное «ткачество», причем тонко «ткут» здесь
не только великие Валерия Прокоп и Наталья Василиади, а с ними
и Элеонора Кремель. Ткет режиссер, вплетая в полотно очень
разные «нитки».
И «гиперреалистскую» органику абсолютно достоверной Ольги Солдатовой. Совпадая с автором романа по поколению, прекрасно помню таких девчонок – в валенках и штапельных платьицах, –
живших в нашем общежитии. Приехав из деревни, они трудно учились, а забеременев, возвращались по домам... Солдатова играет – как в хорошем черно-белом кино. И на крупном плане Антонины –
бесконечная «птичья» встревоженность, напуганность от бесправия (живет действительно «на птичьих правах»). Она транслирует пунктирную, слабую жизнь человека, у которого никогда не было и не будет счастья. Правда, думать об этом Антонине некогда, надо лук покрошить, белье замочить…
И экспрессионистскую странность Марины Бабошиной – Софьи, странного, зоркого бледного зверька, живущего в шкафу, под столом… Помня Бабошину по ярким эксцентрическим работам в театре «У Моста», нельзя было даже предположить такого блистательного, странно-гротескного и в то же время оправданного психологического образа. Просто-таки замираешь от того, сколько нового приобрела и обнаружила актриса за недолгие годы в Омской драме (все-таки это удивительная труппа, обращающая в свою веру каждого нового коллегу).
И типажную социальную эксцентрику Олега Теплоухова, тоже приведшего своего Николая словно из советского кино.
И сценический ум и обаяние Валерия Алексеева. Его герой Соломон Захарович все понимает про эту страну, про официальное вранье, бесправие и беззаконие, лучше всех персонажей понимает…
Ну а работа трех «старух» (Валерии Прокоп, Натальи Василиади, Элеоноры Кремель) вообще уникальна. Они играют своих «бабушек» на расстоянии вытянутой руки –
и ни секунды вранья, ни мгновения психологического пропуска… В одной из сцен героиня Прокоп незаметно, двумя пальчиками снимает с драпового пальто бывшего поклонника волосок. Вот и играют на уровне «волоска», соприкасаясь рукавами, полувзглядами… Тут еще вот что. Витальную энергию героиням придает соревновательный азарт, с которым играют все трое. Они по очереди, напергонки, подкидывают в топку спектакля поленья – у кого вспыхнет ярче…
Непостижимым образом атмосфера спектакля, его свет и ритмы созданы молодым режиссером Алексеем Крикливым так, что я, действительно приблизительная ровесница героини, тут же вспоминаю, как ходили в детстве тени по крашенной масляной краской высокой двери в нашем доме-общежитии…
Соединение плотного, настоящего психологизма, режиссерской лирической экзистенции и сюрреалистской красоты – вот поэтика этого «Времени женщин».

Когда Атланты были огромными и страшными

Жанна Зарецкая,
театральный критик,
Санкт-Петербург


Е. Чижова. «Время женщин». Омский академический театр драмы.
Режиссер-постановщик – Алексей Крикливый


Спектакль «Время женщин» по роману Елены Чижовой, получившей за этот текст «Русского Букера», – это история прежде всего с очень точно выбранной оптикой. Режиссер Алексей Крикливый, получивший диплом ГИТИСа-РАТИ из рук Леонида Хейфеца, показал послевоенную, женскую (по понятным причинам) историю страны глазами ребенка. Причем в данном случае к сюжету вроде бы и не приложишь пословицу «Устами младенца глаголет истина», поскольку ребенок – немой. Но жесты куда как красноречивы.
Собственно, «Время женщин» на сцене Омского драматического театра – это история о том, как три старухи, соседки по коммуналке главной героини Тони Беспаловой, вырастили ее внебрачную дочку –
чему научили, от чего уберегли, от чего исцелили своей нарочитой заботой. Словом, о том, почему роман имеет подзаголовок «Моим бабушкам», хотя в центре повествования – трудная жизнь и мучительная смерть от рака молодой деревенской женщины, которую Ольга Солдатова играет почти сказочно чистым, честным и наивным существом. Режиссер Крикливый вообще поставил актерский спектакль, продемонстрировав редкое для молодого режиссера умение прорабатывать образы, распределять в пространстве сцены актерскую энергию и при этом не пускать на самотек актерские эмоции. И все плюсы и минусы спектакля связаны с тем, что он – актерский.
Да минус, собственно, один: порой слишком затянутые сцены с девочкой и тремя бабушками. Но даже они искупаются тем безукоризненным мастерством, которое демонстрируют три отличные актрисы здешней труппы: Наталья Василиади, Валерия Прокоп и Элеонора Кремель.
Своих героинь из прошлой России актрисы играют совсем в ином ритме, чем живет на сцене Антонина. Тоня снует от кухни к столу и обратно, впрыгивает в валенки, хватает мешок для картошки, спешит в магазин и даже на остановке продолжает подпрыгивать то ли от холода, то ли оттого, что не может и на секунду перестать торопиться. Старухи ходят иной, благородной, неспешной поступью (хотя настоящая дворянка из них только одна, прямая, как струна, Ариадна Элеоноры Кремель, высохшая, кажется, от тех несчастий и потерь, которые ей пришлось пережить) и говорят обстоятельно и уверенно, точно припечатывают, так что Антонина ни в чем им возражать не решается. «Капроновые ленты секут волосы», – строго обрывает ее Гликерия Валерии Прокоп (и это она еще самая мягкая из старух, самая понимающая, свойская). Это Гликерия научит Тоню, что надо делать, чтобы, если что вдруг
выйдет с мужчиной, так обошлось без последствий, суровая Евдокия (Наталья Василиади) ни о чем таком и слышать не хочет, слова рубит, точно приказы отдает, – не отмолчишься, не отвертишься: «Костюмчик купить китайский. Шерстяной. Кофточка на пуговичках. Шапка. Ретузики» – и Тоня Беспалова стремглав бросается выполнять, хотя дорого, рублей шесть, стоит такой детский костюмчик, а она едва-едва перебивается от аванса до зарплаты.
Но главное в спектакле – то, что почти ни на секунду не уходит со сцены сама дочка героини, Сюзанна (ну разве на тот момент, когда мать ее вспоминает встречу на остановке с «прекрасным принцем», который живет в квартире без соседей и с портретом Хэмингуэя на стене, – это и есть отец Сюзанны, Тоня его только пару раз и видела). Сюзанну играет не ребенок, как, скажем, в спектакле по тому же материалу петербургского БДТ,
а молодая актриса Марина Бабошина, и ей поставлены внятные
режиссерские задачи. Она не изображает ребенка, но передает детские реакции, в которых доминирует страх: это ребенок, в котором отсутствует непосредственная, детская радость, способность резвиться
и баловаться. Сюзанна Марины Бабошиной ходит по миру осторожно, сначала вслушиваясь и всматриваясь, потом делая шаг. Страх перед огромным миром свойственен всем детям, но страх Сюзанны имеет несколько составляющих. Есть страх из разряда детских фобий: она, например, боится огромных атлантов у Эрмитажа, как иные дети боятся, скажем, клоунов (один из элементов декораций Евгения Лемешонка – огромная и полая атлантова нога
в правом углу комнаты). Но есть и страх приобретенный, социальный, впитанный у бабушек, которые все делают с оглядкой, постоянно друг друга одергивая: «Тише пой, услышат» (это когда Гликерия затянет что-то церковное). Это не говоря уже о самой матери, которая просто валится с ног от ужаса, когда неудавшийся жених Николай грозится рассказать женсовету, что ребенок – инвалид). Ребенок буквально впитывает постоянную тревогу взрослых, которые украдкой ходят в церковь и говорят о ней, украдкой обсуждают, как обмануть систему, которая готова отнять ребенка у родных людей (этих самых бабушек) и передать безликому бесчеловечному государству. Привычка взрослых ради самосохранения скрывать от чужих глаз все – свое прошлое, болезнь ребенка, а потом и болезнь матери (чтобы девочку не забрали в детский дом) – впитывается Сюзанной, и она, наблюдая из своих уголков за миром широко распахнутыми глазами, становится похожей на зверька, этакого маугли, приучающегося выживать в человеческих джунглях.
Магистральный сюжет спектакля «Время женщин» – это не судьба молодой женщины-мученицы, хотя Ольга Солдатова играет замечательно и деревенскую непосредственность, в которую веришь,
и святую, буквально, простоту. Главное в спектакле Крикливого – то, как три старухи, сами напуганные, душевно измученные, но сохранившие, как ни пафосно это прозвучит, внутренний стержень, создают вокруг ребенка защитный кокон. Как, сменяя друг друга, удаляются они с девочкой в соседнюю комнату за занавесочку: Гликерия рассказывает жития святых, Ариадна читает сказки по-французски,
а потом, усадив за стол, просит показать слово la princess – и девочка, высоко подняв руку, с размаху тычет в правильное место в книге под сдержанные (у них все сдержанно, кроме отчаянного желания не отдать ребенка) возгласы всех трех бабушек. Самая главная из старух –
Евдокия, – отданная замуж по сговору родителей и вовсе не знавшая любви, выглядит пугающе суровой, даже когда говорит: «Первым долгом покрестить. Матери не докладывать. Мать в этих делах сторона». Но надо видеть, как разворачивает она на столе сыновнюю крестильную рубашечку («Косточки его давно в земле сгнили, а рубашечка вот сохранилась»), как осторожно держит эту нетронутую временем реликвию и будто бы оттаивает, но тут же снова каменеет, вспоминая о том, что не крестили внука (сначала родители-комсомольцы не позволили, а потом другая бабка), так и погиб некрещеный, когда немцы ленинградский поезд разбомбили. Каменеет – и тут же признается: не могу я крестной быть, душа чернеет, как об этом
вспомню. А девочка-то все это время тут же сидит, на корточках –
и какой-то свой детский лоскуток так осторожно держит и покачивает из стороны в сторону, точно как бабушки рубашечку.
Вот из таких уроков, воспринятый с детской доверчивостью, и строится новый человеческий мир – бессознательно, но верно устойчивое, генетически здоровое мировидение старух готовит ребенка и к смерти матери (печально скорой), и к подлости мира – не только того, советского мира, где заправляет глава заводского женсовета Зоя Ивановна (Марина Кройтор объемно
и убедительно играет новую женскую формацию, продукт эпохи, полную противоположность бабушкам – вроде и женщину, и даже с сердцем, но без какой-то важнейшей составляющей, которую Андрей Платонов назвал «излишней теплотой жизни, названной когда-то душой»), но и мира вообще –
того, что за окном, по-зимнему холодного.
Спектакль, как и книга, начинается с того, что девочка вспоминает снег, холод, мамин гроб на санях – и знание о том, что гроб должен быть хрустальным, чтобы все увидели, что мама просто спит. Жанр спектакля «Время женщин» в Омской драме – страшная сказка с хорошим концом. Впрочем, до этого конца еще приходится пройти целую серию испытаний, причем – всем. Все второе действие – тяжелое умирание Тони, которая выглядит теперь совсем уже святой, и видения ей являются поистине райские. Такая Антонина буквально оттеняет остальных персонажей, высвечивает их подлинную суть.
На ее фоне совсем уж подонком выглядит Николай Олега Теплоухова – и надо отдать должное этому прекрасному актеру, он, не сочувствуя герою, добавляет масла в огонь: небольшая, как кажется поначалу, червоточина разрастается до масштабов форменного уродства. Его яростный антисемитский монолог, произнесенный в лицо скромному, постоянно извиняющемуся за свое бессилие помочь доктору (тонкая
и умная работа корифея омской труппы Валерия Алексеева), ставит на этом герое жирный крест. Режиссер вымарывает все, что связано с его дальнейшим участием в жизни девочки. Оставляет лишь монолог самой повзрослевшей Сюзанны, превратившийся в эпилог, расставляющий однозначные акценты.
Интонация эпилога тоже найдена очень точно. Актриса Марина Бабошина говорит, как говорят актеры «Театра.Doc»: как свидетель эпохи, склонный не обвинять, а констатировать. Сюзанна рассказывает о том, как она заговорила, окончила школу, стала художницей, как ушли одна за одной бабушки, а она, купив огромную квартиру на деньги от своих проданных работ, перенесла сюда всю их мебель. Личная жизнь Сюзанны пока не очень складывается, но это не важно: перед нами здоровый человек, который понимает, что атланты –
полые изнутри истуканы, их нечего бояться, который в принципе не боится жить.
По сути, спектакль – это рецепт преодоления страхов, и социальных, свойственных конкретной эпохе (в которую ни в коем случае не хочется вернуться), и экзистенциальных, которых не избежать. Всем им способен противостоять только надежно, накрепко застроенный внутренний мир. Фундамент детства.

644043, Омск, Ленина, 8а   Все права защищены (с) 2011 г. БУК "Омский государственный академический театр драмы"
Решение: ДокСофт, Графика: АКСИОН