Екатерина Кулакова

Жизнь сквозь коктейльный бокал

  • По мотивам повести Льва Толстого. «Жизнь». Омский театр драмы.
    Режиссер — Борис Павлович.
Рецензия
Омский театр драмы открыл новый театральный сезон двумя премьерами в один день: параллельно на двух сценах прошли спектакли «Жизнь» по мотивам повести Л. Н. Толстого «Смерть Ивана Ильича» режиссера Бориса Павловича и «Искупление» по мотивам одноименной повести Ф. Горенштейна режиссера Алексея Крикливого.

Когда-то в Омске ставил учитель Бориса Павловича Геннадий Тростянецкий (главный режиссер этого театра с 1980 по 1987 год). Для первого спектакля с омской труппой Павлович написал инсценировку «Смерти Ивана Ильича». Это произведение отнюдь не первое, которое приходит на ум при упоминании Льва Толстого, но именно этот текст позволил режиссеру дать натурфилософские взгляды классика с огромной долей иронии, выстроить сценическое обсуждение вопросов жизни и смерти без капли пессимизма. В спектакле Павловича приближение смерти — это мощный толчок испытать радость жизни, полюбить ее, какой бы скучной она ни была.

Борис Павлович примеряет реалии повести Толстого к сегодняшней жизни: коллеги и знакомые Ивана Ильича вспоминают о жизни героя в клубе — на Камерной сцене Омского театра драмы воссоздан настоящий бар, клуб сегодняшний, современный. За столиками и у стойки прилично одетые люди расслабленно потягивают какие-то напитки, два бармена скучают в ожидании заказов, на небольшой сцене готовятся к выступлению певица и двое музыкантов, вот-вот начнется развлекательная программа. Границы между зрителем и артистами практически не существует. Кажется, что и тебе нальют стаканчик коктейля с блю кюрасао. Режиссер приветствует зрителя тонким, меланхоличным настроением петербургской барной культуры.

И что же это будет: кабаре, стендап? Оказывается, что повод для собрания невеселый: мы пришли сюда не отдыхать, а почтить память безвременно ушедшего Ивана Ильича.

Но режиссерский замысел гораздо тоньше прямолинейного переноса классического текста в наши дни. И дело не в том, что режиссер актуализирует материал, приглашая всех в такой знакомый, уютный сегодняшний бар, — он создает атмосферу, вдохновляющую на философские размышления. Настроение легкого опьянения толкает на смелый диалог с классиком, режиссером и самой жизнью. Павловичу удалось максимально присвоить повесть Толстого и через свою режиссерскую оптику дать иной взгляд на классику. Точнее — вступить в равноправную полемику с великим.

Он меняет в заглавии толстовскую «Смерть…» на многообещающую «Жизнь», зарифмовывая эти философские понятия. Всю полисемичность названия Павлович обыгрывает в спектакле: бытовая история про чиновника с тусклой биографией становится гротесковой и глубокой игрой о страхе смерти и желании жить.

В первых репликах текст Толстого звучит тяжеловесно: актеры начинают рассказывать историю о главном герое, будто затевая чтецкий спектакль. Но в определенный момент фигура Ивана Ильича превращается в блуждающую роль. Владислав Пузырников первым надевает на себя маску героя, но вот уже Руслан Шапорин выдает себя за Ивана Ильича, а вслед за ним Виталий Семенов проходит вместо покойника медицинскую комиссию — здесь каждому разрешено говорить от имени умершего.

Актеры в «Жизни» не столько играют персонажей, сколько олицетворяют их в тех сценах, где это необходимо режиссеру: Иваном Ильичом понемногу оказывается каждый. Сергей Сизых — это, скорее, сын-гимназист, Лариса Свиркова — мать и жена, Алина Егошина — дочь Лизонька, Олег Берков — ее жених, Николай Сурков — Герасим… Но вся эта конструкция, неожиданно собравшись, вдруг рассыпается, и каждый примеряет следующую роль.

Безымянный персонаж Юлии Пошелюжной явно отдален от остальной компании расслабленных любителей пропустить по коктейлю и обсудить очередного знакомого. Она вливается в актерский ансамбль последней, изначально являясь лишь безмолвным наблюдателем. Есть в ее ретрообразе и преувеличенно ярком макияже что-то потустороннее, однако она не кажется прямым олицетворением смерти или рока… Но не покидает ощущение, что именно ей дано право нагнетать атмосферу страха. Она реже всех примеряет маски героев повести, подчас выступая зеркалом, двойником авторского текста: безмолвно подсказывает слова автора Сергею Сизых, и он вкрадчиво повторяет то, что прочел по губам девушки в черном. Именно она торжественно призывает смерть героя космической арией. Полная противоположность ей — певичка (Алина Егошина): ее вотчина — краски, блестки, задорный смех и воспоминания о самых приятных минутах жизни Ивана Ильича.

Ритм спектакля то разгоняется до максимума, погружая и в пугающий кафкианский врачебный мир, где хор безликих медработников безапелляционно диагностирует у Ивана Ильича «то-то и то-то вследствие того-то и того-то», и в круг капризов больного, где дурное настроение умирающего и лицемерная забота о нем заставляют персонажей мастерски жонглировать агрессивными репликами, и в неловкий вечер, когда все члены семьи буквально бьются за место у микрофона, чтобы промолчать и не разрушить круг лжи, — то максимально замедляется с появлением в начале второго действия скромного аккордеониста (Александр Гончарук). Его неспешные размышления о жизни обрамляют набирающий обороты ход приближения кончины главного героя. Невзрачный музыкант, случайно забредший в пафосный бар, внимательно наблюдает за действием, он будто предвидит необратимый исход, несет с собой смирение и принятие.

«Жизнь» с ее витальной силой не может существовать в тишине: в спектакле не спрятаться от музыки, недаром сцена, певица и музыканты находятся в самом центре событий. Меланхоличный музыкальный лейтмотив спектакля сменится и электронными танцевальными ритмами, и жесткими аккордами электрогитары, и балладой в сонме уносящихся звезд, а в финале мы снова услышим знакомую мелодию, мелодию жизни Ивана Ильича, но уже в исполнении артистов похоронного оркестра…

В каждой сцене «Жизнь» оборачивается не тем, чем кажется. Через шутку, сарказм, оксюморон спектакль Бориса Павловича обнажает мрачную глубину смерти и возрождает первородное желание жить.